Цикл «Ахматовой» в работах русских исследователей (1)

index2Цикл «Ахматовой», как правило, рассматривается исследователями не сам по себе, а в общем контексте отношений двух поэтов. Этот ракурс определяет характер выводов, но при этом играет роль и поворот угла зрения, под которым рассматривается тема. Остановимся на нескольких, наиболее интересных примерах таких разборов.

 

Так, Р.С. Войтехович в своей работе «Польская гордыня и татарское иго в стихах Цветаевой к Ахматовой», которую мы уже цитировали в начале наших заметок, отмечает резкую контрастность образа Ахматовой по сравнению с ее собственным образом лирической героини и тем, как она отражается у других поэтов.

Цветаева в ахматовском цикле создает парадоксальные коллажи из собственных образов, метафорически удаленных от картин, встающих со страниц ахматовских книг (Войтехович: 428).

Войтехович перечисляет исследователей, отмечающих темные, «устрашающие» черты, которыми наделяет свою героиню Цветаева. По его мнению,

«Такого рода проекции функционируют у Цветаевой как оценочные метафоры, в которых основа для сравнения минимальна или фиктивна, а область несовпадения выражает отношение говорящего к объекту (восторг, презрение и т.п.). Метафора не лишена при этом иконичности, но чем разнороднее части, связанные иконическим элементом, тем ярче выражено отношение говорящего, часто гиперболизированное» (Там же).

Цветаева по-своему реализует черты, характеристики, детали, найденные ею в текстах Ахматовой. Обратив внимание «на любимый молодой Ахматовой эпитет «смуглый», исследователь доказывает в своей работе, что в нем она «просматривала связь с восточными корнями Ахматовой и что этот восточный элемент отразился в цветаевском образе Ахматовой полнее, чем это до сих пор отмечалось» (Войтехович: 430)

Войтехович считает, что «восточный» образ Ахматовой формировался Цветаевой вполне сознательно. В этот ряд укладывался и ее экзотический псевдоним,

«в чем-то еще более острый, чем испанский, вместо крайнего Запада — Восток, с которым ассоциировалась и притягательность, и опасность <…> О том, что Цветаева заметила «восточный» элемент в образе Ахматовой, свидетельствуют сделанные ею Ахматовой подарки: помимо шкатулочки, брошки, шали, стихов и Кремля, с которым Ахматова «не знала что делать», Цветаева подарила ей и магометанские четки, освященные в Мекке … Такой подарок вскрывал неявную для других  «восточность» образа ахматовских четок» (Войтехович: 433-434).

Таким образом в поэтическом мире Цветаевой Ахматова является логически цельным, завершенным воплощением темной, угнетающей восточной силы. Описание ее внешности и поведения на протяжении всего цикла «привносит семантику «давления» и отсылает к понятию «ига» (букв. ярмо, хомут), которое оборачивается «певучей негой», актуализирующей идиому «восточная нега». «Иго» налагается здесь по любви. Позднее этот мотив отразится в набросках «Поэмы Конца», где любовь получит определение «ахматовский хомут» (Войтехович: 442)

Любовное принятие такого «ига», по мнению исследователя, определяется тем, что для Цветаевой, при неизбежности мотива соревновательности, соперничества, важнее было ощущение глубинного внутреннего сходства, единокровия, и поэтому в исходе цикла «победило «родство» и радостное со-творчество, причем Ахматова служила Музой — вызывала вдохновение («вал дыханья»)» (Войтехович: 446) Это позволяет автору закончить свой анализ выводом о том, что

«Поступая вопреки героине Ахматовой, польская героиня Цветаевой еще раз актуализирует «национальную» струну ахматовско-цветаевского со-противопоставления в пределах общего поля русской поэзии, их «польско-татарскую» взаимную дополнительность» (Войтехович: 449).

Мотив соревновательности находится  в центральном фокусе исследования Т. Горьковой «Некоторые штрихи творческих и личных взаимоотношений Марины Цветаевой и Анны Ахматовой».

Исходным пунктом ей послужили слова Ахматовой:

«Очевидно, в то время (09–10 г.) открылась какая-то тайная вакансия на женское место в русской поэзии. … Судьба захотела, чтобы оно стало моим. Замечательно, что это как-то полупонимала Марина Цветаева». Таким образом, Ахматова считала, что центральное место в русской поэзии принадлежит ей, но все-таки одновременно связывала его и со своей великой соперницей и конкуренткой по поэтическому ремеслу Мариной Цветаевой» (Горькова: 206).

Обратившись к циклу «Ахматовой», автор исследования, как указывалось выше, наряду с другими исследователями отмечает в нем развитие темы «соперницы-«демона». Теперь к этому определению добавляются и «краса, грустная и бесовская», и «чернокнижница», и «крепостница», и «конвойный», и «Богородица хлыстовская», и тому подобные эпитеты, которые не должны нравиться адресату. И опять Цветаева не только называет Ахматову демоном, но и перечисляет ее многочисленные «демонические» действия» (Горькова: 211) Эти перечисления, как и эпитеты, характеризуют одновременно особость и Ахматовой, и Цветаевой:

«Все, что Цветаева говорит об Ахматовой, подчеркнуто преувеличено, гипертрофировано, а ее любовь — истинное наваждение» (Горькова: 213).

Такая преувеличенность выглядит в глазах исследователя доказательством неискренности поклонения:

«Но она, пожалуй, не любит, а заставляет себя любить соперницу (и полюбила!) — чья слава больше и звучнее, чем ее, она хочет убедить себя в этой любви к ней. Слава Ахматовой уже дошла до Москвы, ее, цветаевского, города, где она считала себя единственной царицей поэзии: «… над червонным моим Кремлем / Свою ночь простерла…» Она признается, что соперница ее победила, отняла у нее ее город, и дарит его Ахматовой» (Там же).

Отношение Цветаевой к Ахматовой через ее поэтическое поведение становится для Т. Горьковой сюжетным лейтмотивом цикла. Анализируя его развитие, она отмечает, что

«Цветаева, с одной стороны, как бы постоянно самоуничижается … она просит донести до «Златоустой Анны — всея Руси», которая для нее — суд, «искупительный глагол», «смертоносное правосудье» — «голос мой» и «вот этот мой вздох тяжелый», с другой — откровенно говорит, обращаясь к Ахматовой, что та мешает ей — она «певучей негою, как ремнем», ей «стянула горло», ахматовский голос ей «дыханье сузил».

В другом стихотворении цикла Цветаева прямо упрекает свою поэтическую подругу:

Ты солнце в выси мне застишь,

Все звезды в твоей горсти!

…Но ведь так не говорят тем, кого любят» (Там же).

Авторское исследование носит в основном констатирующий характер:  Т. Горькова отмечает сквозящее в сюжете цикла «тревожное предчувствие», правда, без уточнения, к чьей судьбе оно относится; фиксирует сюжет стихотворения, посвященного гипотетической кончине Ахматовой, замечает, что «Цветаева связывает жизни и судьбы — свою и Ахматовой, предрекает одинаковое будущее» (Горькова: 215), упоминает об образе «Львеныша» — ахматовского сына… Однако оставляет эти наблюдения без обобщающего завершения.

Одним из лучших выводов работы, по нашему мнению, стали собранные воедино цветаевские определения Ахматовой:

…Цветаева находит блестящие характеристики-формулы для своей подруги по перу: «Златоустая Анна — всея Руси», «Муза Плача — прекраснейшая из муз», «Муза Царского Села», — которые навсегда станут опознавательными знаками цикла» (Горькова: 216)

Автор исследования считает, что в цикле отразилась борьба чувств, которые испытывала Цветаева к Ахматовой в этот период:

…обида, ревность, с одной стороны, братство, объединяющее ее с другом по поэтическому ремеслу, — с другой. Цветаева, возможно, сама того не осознавая, непроизвольно отразила в стихотворении то внутреннее чувство, «одностороннее соперничество», по словам А.А. Саакянц, которое жило в ней и которое она сама потом назвала «коростой» — болезнью, от которой впоследствии ей удалось избавиться» (Горькова: 217).

Иначе найден ракурс анализа цикла в книге О. А. Клинга «Поэтический мир Марины Цветаевой». Он объясняется преемственностью развития тем, которые претворялись в циклы в разные периоды жизни Цветаевой. Поэтому к стихам «Ахматовой» автор переходит от анализа «Стихов о Москве»:

Со «Стихами о Москве» связан цикл «Ахматовой» …Московская семантика, оппозиция Москва — Петербург, дарение Кремля и Москвы адресату предопределили многое в них. Это проявилось в первом стихотворении цикла — «О, Муза плача, прекраснейшая из муз!..» …Здесь метафора «колокольный град» почти повторяет прежние, знакомые по «Стихам о Москве» («нерукотворный град»)» (Клинг: 77)

Автор не останавливается на мотиве соперничества, предпочитая акцентировать мотив родства, но и этой темы лишь касается, как одной из наиболее разработанных:

«Кто не цитировал шестое стихотворение из этого цикла, где Цветаева предвидит неразрывную сцепленность своей судьбы с ахматовской:

Не отстать тебе! Я — острожник,

…на долгие годы Ахматова была одной из опор художественного мира, поэтического естества Цветаевой, равной в своей значимости, может быть, лишь Блоку. Цветаева обращается к Ахматовой: «Златоустой Анне — всея Руси!», не только называет ее «Богородицей хлыстовскою» («На базаре кричал народ…»), но в конце стихотворения «У тонкой проволоки над волной овсов…» признается: «Тебе одной ночами кладу поклоны, / И всé твоими очами глядят иконы!» Здесь Ахматова («для всех… земная женщина») именуется «небесным крестом» и сливается в сознании Цветаевой с Божьей Матерью» (Клинг: 78).

По мнению автора, значимость последнего стихотворения определяется тем, что в нем Цветаева одной из первых в русской критике «подметила эпичность лирики Ахматовой, подчеркивая ее всемерность и всемирность: «голос» поэта звучит «как тысяча голосов», он сродни всему, что окружает — даже «бубенцам проезжим» (Там же).

Такое всемирное звучание ахматовского голоса не могло быть не значимым и для поэтики Цветаевой. Автор отмечает, что при всем стремлении дистанцироваться от влияния, все же «Ахматовская стилистика ощутима …в стихотворении из «Верст-1» «Белое солнце и низкие, низкие тучи...» (Там же).

Проанализированные работы интересны не только тем, что в них определены главные мотивы, сюжетные линии, образная и тематическая основа цикла «Ахматовой», но и тем, что выводы, сделанные исследователями, мотивируют на новые поиски и открытия в одном из наиболее значимых разделов цветаевского художественного наследия.

ЛИТЕРАТУРА

  1. Войтехович: Войтехович Р. Польская гордыня и татарское иго в стихах Цветаевой к Ахматовой. // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia XII: Мифология культурного пространства: К 80-летию С. Г. Исакова. Тарту, 2011. С. 427– 450.
  2. Горькова: Горькова Т. Некоторые штрихи творческих и личных взаимоотношений Марины Цветаевой и Анны Ахматовой // Марина Цветаева и Франция. М.; Париж, 2002. С. 206-229.
  3. Клинг: Клинг О. А. Поэтический мир Марины Цветаевой. В помощь старшеклассникам, абитуриентам, преподавателям. 2-е изд. М., 2004

 

 

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий