«Стихи к Блоку»: (4) «Зверю — берлога…»

fotoЧетвертое стихотворение цикла написано в тот же день, что и «Ты проходишь на Запад Солнца…», 2 мая 1916 г. Почему появились два текста, обращенные к одному человеку и помеченные одной датой? Может быть, в третьем стихотворении было что-то, что потребовало досказывания?

Всмотримся в текст четвертого:

 

4

Зверю — берлога,

Страннику — дорога,

Мертвому — дроги.

Каждому — свое.

 

Женщине — лукавить,

Царю — править,

Мне — славить

Имя твое.

2 мая 1916

 

И вспомним, чем заканчивалось третье:

И, под медленным снегом стоя,

Опущусь на колени в снег,

И во имя твое святое,

Поцелую вечерний снег. —

 

Там, где поступью величавой

Ты прошел в гробовой тиши,

Свете тихий — святыя славы —

Вседержитель моей души.

Героиня не просто восхищена и потрясена видом уходящего Поэта. Она выражает свое отношение к нему в ритуальных жестах: коленопреклонение, молитвенные поцелуи следов священной связи. Эти поступки находятся в полном соответствии с цветаевским девизом «Любовь есть действие».

Объективная ценность этих поступков тем выше, что Блок их не заметит и не сможет выразить ответную благодарность. Такая установка требует иной мотивации, сугубо внутренней и этим  более прочной, чем внешняя, так как связывается с коренными личными ценностями. Такая линия размышлений и могла вызвать второе стихотворение дня, которое в равной степени выглядит  и как убеждение постороннего зрителя в необходимости священнослужения умершему для мирской жизни Поэту (а может быть, убеждение и самого Поэта), и как самоубеждение.

 

Доказательство строится по-цветаевски парадоксально. Главная мысль не объявлена. Вместо этого представлены параллели примеров. Непонятно на первый взгляд: для чего, что у них общего? Логика выстраивается постепенно. Лучшее место жизни животного — лесное убежище, странник — тот человек, который проводит свою жизнь в пути, покойник следует на место упокоения в соответствующем экипаже. Следует итог: для каждого объекта в этом мире существует свое, наиболее подходящее ему место. С этим нельзя не согласиться, и героиня продолжает рассуждение:

Женщине — лукавить,

Царю — править,

Мне — славить

Имя твое.

Теперь примеры демонстрируют неуклонность выполнения правила: объект должен следовать основной, главной предназначенной ему функции. При этом главная функция женщины для Цветаевой — лукавство — ставится в один ряд с царской функцией управления страной. И таким, опять же парадоксально убедительным способом логика рассуждения подходит к неопровержимому заключению: ей, Цветаевой, предназначено судьбой служение имени Блока. Обращение на «ты» звучит так, словно этот обет, как и весь убеждающий монолог говорится «в спину» ушедшему Поэту, вслед ему, и следовательно, предназначен прежде всего для себя самой.

Примечательно здесь прокламируемое — и тем действеннее, что заявляется не явно, а композиционно — отречение героини от главной роли женщины. Цветаева, таким образом, сакрализует и собственный облик, выводя себя из толпы мирских суетных восхвалительниц и почитательниц в разряд такого же неземного образа, как сакрализованный Блок. И этим уравнивает себя с Поэтом. Это и дает право обратиться к нему на «ты».

Такой прием, как представляется, опять-таки может найти соответствие в цикле «Ахматовой». Если это так, то связь двух циклов выглядит еще прочнее и многограннее.

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий